Дозиметр на груди начинает щелкать быстрее, стоит лишь сойти с размеченной дорожки внутри Чернобыльской АЭС. Шаг назад — и треск стихает: невидимая граница между чистой землей и заражением. Над головой нависает «Новый безопасный конфайнмент» (НБК) — стальная арка выше статуи Свободы и шире Колизея. Этот гигант, построенный за 2,5 миллиарда долларов силами 45 стран, должен был защитить мир от того, что прячется под ним. Но никто не предполагал, что защищать придется от войны.
Внутри — старый «саркофаг», серый бетонный склеп, возведенный за 206 дней после взрыва четвертого реактора 26 апреля 1986 года. Сейчас он выглядит почти кустарно: ржавые стыки, массивные плиты, наваленные как детали конструктора. Внутри заперто 180 тонн ядерного топлива и 4–5 тонн радиоактивной пыли. НБК должен был дать время — десятилетия на безопасный демонтаж. Но война все перечеркнула.
14 февраля 2025 года дешевый российский дрон «Герань-2» пробил арку на высоте 85 метров. Дыра в 15 квадратных метров — и конфайнмент перестал выполнять свою главную функцию: сдерживать радиацию. «Если саркофаг рухнет, в воздух уйдет больше ста тонн ядерного топлива», — говорит директор станции Сергей Тараканов. Три недели пожарные тушили тлеющую мембрану внутри крыши, прорезав 332 отверстия, чтобы добраться до очагов. Теперь система контроля влажности, защищающая сталь от коррозии, уничтожена. Без ремонта, который оценивается в 500 миллионов евро, 100-летний ресурс арки может иссякнуть уже через четыре года. Денег у Украины нет.
Но даже не это главное. Работать в зоне повреждения почти невозможно: уровень радиации позволяет находиться там не больше 20 часов в год. «Рабочие смогут выполнять задание по несколько минут за раз», — вздыхает Тараканов. А война продолжается. Российские дроны и ракеты регулярно пролетают вблизи станции. С октября 2024 года Чернобыль пережил четыре полных блэкаута из-за ударов по сетям — каждый раз аварийные дизели спасали системы охлаждения.
Олег Скоморохов, заместитель главного инженера с 40-летним стажем, пришел на станцию в 1987-м, через год после катастрофы. «Я знал, что здесь случилось, и хотел, чтобы это никогда не повторилось», — говорит он в комнате управления, где 26 апреля 1986 года операторы нажали аварийную кнопку. Кнопки уже нет — осталась темная дыра. Как и память о 28 погибших от лучевой болезни, 116 тысячах эвакуированных и облаке, доплывшем до Швеции.
Во время оккупации в 2022 году российские солдаты рыли окопы возле «Рыжего леса» — самого грязного места в зоне отчуждения. Сотрудников, включая Наталью, работающую здесь с 1980 года, держали взаперти почти месяц. «Местные фермеры тайком привозили молоко», — вспоминает она. После ухода оккупантов в зияющих пустотой кабинетах не досчитались компьютеров и микроволновок. Шестеро коллег до сих пор в России.
Сейчас на въезде в зону отчуждения — блокпосты и броня. Внутри бродят табуны лошадей Пржевальского, волки и рыси обживают заброшенные поля, а в пруду-охладителе вырастают гигантские сомы. Но природа не спасет от новой беды. «Мы умоляем международное сообщество понять: новая авария может случиться в любую ночь», — говорит Тараканов. И он не преувеличивает.
